Проза ритм в прозе

Добавлено: 16.04.2018, 02:28 / Просмотров: 82134





Закрыть ... [X]

Гиршман М.М. Ритм художественной прозы (только введение) Главная страница недофилологического сайта Тюпа В.И. Художественность чеховского рассказа (Глава первая "Анекдот и притча") Тюпа В.И. Анекдотичность «повестей» Лекции по современному русскому языку (сложное предложение) Вежбицка А. Метатекст в тексте Караулов Ю.Н. Русская языковая личность и задачи её изучения Колосова Т.А. Вопрос об асимметрии языковых знаков Крысин Л.П. Социальный аспект владения языком Перфильева Н.П. Семантико-прагматические потенции вставок Пешковский А.М. Сильное и слабое управление Пешковский А.М. Союзы в сложном предложении Ширяев Е.Н. Сочинение/подчинение в сложном предложении Лекции по теории языка Алпатов В.М. Лингвистические традиции Гумбольдт В. О различии строения человеческих языков Потебня А. А. Мысль и язык (извлечения) Реформатский А.А. О расхождении МФШ с ленинградскими фонологами Уорф Б. Л. Отношение норм поведения и мышления к языку Гаспаров М. Поэтика "серебряного века" Гинзбург Л.Я О литературном герое Гинзбург Л. Камень Дилакторская О.Г. Фантастическое в повести Н.В. Гоголя "Нос"

Гиршман М.М. Ритм художественной прозы. М., 1982. С. 5-39.

Введение

Несколько лет тому назад я обратился к ряду писателей-прозаиков и переводчиков со следующими вопросами:

«1. Как вы относитесь к понятию – «ритм художественной прозы»? Проявляется ли ритм только в некоторых отрывках так называемой «ритмической прозы» (например, «Чуден Днепр при тихой погоде…» Гоголя), или же ритм присущ всей художественной прозе? Отличается ли в этом смысле художественная проза от научной, публицистической, деловой и т.д.?

2. Важна ли для Вас проблема ритмического строения собственных прозаических произведений? Осознается ли ритм прозы в процессе творческой деятельности, и если осознается, то на каких этапах творческого процесса?

3. Связан ли, по Вашему мнению, ритм с сюжетом, композицией, системой характеров прозаического произведения?»

Почти все откликнувшиеся на анкету единодушно утверждали, что ритм художественной прозы существует, что он играет очень значительную роль в творческом процессе, что проблема эта важна и интересна для писателей. Многие высказывания такого рода будут приведены впоследствии. Но начать эту книгу мне хотелось бы с переписки, возникшей по поводу одного из самых интересных и вместе с тем самых нетипичных ответов – нетипичного и потому, что он отрицательный, и потому, что принадлежит не прозаику, а известному советскому поэту П.Г. Антокольскому.

П.Г. АНТОКОЛЬСКИЙ

Разница между поэзией и прозой сравнима с разницей между алгеброй и арифметикой. Поэзия утверждает: X + Y = Z . Проза отвечает: 5+7=12. Проза конкретнее в каждом отдельном случае, взятом в его характерности и особости, социальной, психологической, любой другой. Поэзия ищет и находит общие закономерности и взаимоотношения. Проза многословна и обязана быть многословной: у прозаика много дела на белом свете: все рассказать, показать, досказать. По самой природе прозаик – популяризатор.

Зато поэт владеет такой взрывчаткой, какой не выдержит никакая проза. Зато у поэта нет такой громоздкой аппаратуры, как у прозаика. С первого же приступа к работе поэт стремится сжать и сгустить свое слово до последнего мыслимого предела. За этой сжатостью подразумеваются сознательно опущенные ряды значений, обертоны и оттенки, синонимы и омонимы.

Так возникает в поэзии интеграл : Гамлет – Медный всадник – Двенадцать. Это перечисление можно и продлить, но в этом нет нужды. Важно одно: слову возвращена его прародина – метафора. Она до времени запечатана и остается неузнанной, нераскрытой, «волшебной». Стоит подставить под нее любой X (икс) или Y (игрек), и метафора будет убита.

Наконец, самое главное. Среди общих закономерностей, обступающих поэта, существует одна, которая и решает дело, - ритм , как предпосылка и первооснова мышления и поэтического познания мира. Ритм и противополагает поэзию прозе, равно как противостоят друг другу поэтическое и прозаическое мышление и познание мира.

В свете этих предпосылок можно обратиться и к роли ритма в прозе. Очевидно, речь идет о прозе русской. Оговорка необходимая, ибо каждый язык в этом отношении своеобразен, и соответственно и ритм у каждого свой. В русском языке речь может и должна идти о ритме тоническом, то есть о чередовании слогов ударных и неударных. Ведь даже в раскованном стихе Маяковского, рядом с ним, непременно ощущается тоника, пускай и нарушаемая. В ином случае ритм неуловим для русского стиха.

Вот отчего хрестоматийный отрывок из Гоголя «Чуден Днепр при тихой погоде…», обычно приводимый как пример ритмической прозы, решительно никакого отношения к ритму не имеет. Скорей уж надо указать на знаменитое лирическое отступление в конце первого тома «Мертвых душ»: «О Русь, не так ли и ты, что бойкая необгонимая тройка…» Прислушайтесь: «Гремит и становится ветром разорванный воздух» - ведь это явный амфибрахий! Гоголевская ритмика связана с патетическим его одушевлением: Гоголь непроизвольно потянулся к ритму.

Но в русской прозе есть пример и сознательно проводимой ритмизации прозы, пример единственный в своем роде и оттого поучительный. Я имею в виду Андрея Белого и особенно его роман «Петербург» - это явный амфибрахий, вольно чередующийся с дактилем и анапестом. Любопытно, что Гладков в первом варианте «Цемента» пошел по следам Андрея Белого, но в дальнейшей работе над романом отказался от такого соревнования.

Относительно «свободного стиха» надо оговориться. Когда речь идет о свободе, уместно спросить: свобода от чего? Если это свобода от ритма, то никакого «стиха» и в помине нет. Это проза, бесполезно разрубленная на строки.

Сложно обстоит дело с ритмом в синтаксическом строе прозы. Особенно если речь идет о долгих периодах. Случается, что такой период приобретает ритмический характер, особенно если отдельные звенья его коды примерно равновелики.

С другой стороны, нарочито короткие, рубленые фразы в прозе Гюго тоже иной раз построены ритмически. Но это ощутимо больше в подлиннике, ибо у французов стихосложение силлабическое, то есть по счету слогов, и только.

Нельзя путать интонацию и ритм. Речь автора и его персонажей отличается интонационно, а не ритмически.

Прозу может приблизить к поэзии не только ритм, но и метафора. Пример такой густо населенной метафорами прозы – знаменитый «Зверинец» Велемира Хлебникова, - казалось бы, это явная проза, никак не ритмизованная, но такая проза ближе к поэзии, чем иная случайно ритмическая.

Очень поучителен пример Пушкина в его прозе. Как тщательно отгораживал он свою сжатую, строгую, суховатую и твердую прозу от всех признаков поэтизма, в том числе и от ритма. Для поэта это естественно и неизбежно: переходя к прозе, но как бы меняет коня. Он ищет и находит другой способ передвижения в пространстве и времени…

 

М.М.ГИРШМАН

Вами проведенная граница между поэзией и прозой, по-моему, в гораздо большей степени разграничивает всю подлинно художественную литературу от нехудожественной. Конечно, соотношения общего и конкретного, или, говоря словами Л. Толстого, «генерализации» и «мелочности», различны в разных видах и формах литературы художественной, но все же она в сфере «алгебры», а не «арифметики». И символико-метафорический смысл присущ художественному слову вообще, и интеграл возникает в художественной прозе, как и в поэзии. Не случайно же рядом с Гамлетом, стоящим у Вас в качестве первого примера поэтического интеграла, вот уже столько веков идет Дон-Кихот с не меньшим масштабом обобщения в художественной прозе.

Вы правы: проза детальнее и конкретнее. Но означает ли это, что она менее глубока в обобщениях? Не показал ли, например, Л. Толстой, что растущая «мелочность» оказывается необходимой для до тех пор небывалой «интегральности»? Другое дело – поэзия непосредственнее и первичнее выражает обобщенно-символическую суть искусства. Проза учится у поэзии и, как Вы справедливо пишите, «отгораживаясь» от нее, вместе с тем всегда стремится удерживать в глубине своей ее интегрирующую суть. Но ведь наступает такой момент – по крайней мере в русской литературе, - когда именно проза оказывается преимущественным носителем столь дорогого для Вас художественного «интеграла». Разве Достоевский, Толстой и Чехов – это не высшая «алгебра» второй половины XIX века? И разве не оказала эта могущественная проза влияния на Блока и на его «Двенадцать», которые фигурируют у Вас как еще один пример поэтического «интеграла»? По-моему, безусловно, оказала, и не только на Блока, но и на Маяковского, и на Ахматову, да и на Вашу поэзию, мне кажется, тоже.

Но в чем я с Вами, безусловно, согласен (и это просто одна из самых дорогих для меня мыслей), это в утверждении связи ритма с первоосновой художественного мышления и с его интегрирующей сутью. И, никак не желая отдать художественную прозу «арифметике», я очень хочу показать, что и в ней есть специфический, отличный от стихового ритм, запечатляющий глубинные процессы движения жизни – того всеобъемлющего движения жизни, которым наполняется и которое с сосредоточенной чуткостью отражает в себе творческая индивидуальность художника.

 

П.Г.АНТОКОЛЬСКИЙ

Ваши соображения относительно моих определений разницы между поэзией и прозой изрядно справедливы, но hier stehe ich und Kann nicht ander , как говорил Мартин Лютер: был такой упрямец. Другое дело, что ритм в прозе может проявиться не в словесно-ритмизированной ткани (о чем, собственно говоря, только и шла речь в моем первом письме), а в иных свойствах прозаического повествования: в смене кусков, в гармонии построения, во всех элементах композиции. Это может быть в любой художественной прозе – вплоть до хорошего, талантливого детектива. Но тут слишком широкое поле для исследователя. Сверх того, оно абсолютно «девственно». Так что для Вас это просто лафа, говоря грубо. Но к поэтическому ритму (как я его понимаю) такой ритм никакого отношения, разумеется, не имеет. В том смысле, как я только наметил (композиция и т. д.), проза богата многими возможностями, свойственными только ей, прозе. Если говорить о русской, то пример — Чехов: даже в такой вещи, как его «Три года», не говоря уже, скажем, об «Архиерее», ясно проступает ритм в самом ощущении необратимости времени, во власти времени над судьбами героев. Но ни в каком случае этот ритм не проявляется в ритмизации самой авторской речи. Тут копать надо глубже, а смотреть шире, охватывая зараз всю структуру про­изведения. Такой анализ увлекателен. И вы сможете быть, так ска­зать, первооткрывателем, первопроходчиком в этих глубинных штре­ках и замысла, и его воплощения у писателя. Наверное, нечто схо­жее есть у Лескова, может быть, и в лермонтовском «Герое нашего времени»: в композиционной необычности этого романа, где «связь времен» резко нарушена. Впрочем, я отнюдь не спец в этом, только «импровизирую» возможные варианты Вашего разгляда.

И тщательно разгораживаю ритм поэта от ритма прозаика, как явления абсолютно не совпадающие. На этом продолжаю настаивать.

 

М.М. ГИРШМАН

Я рад, что Вы согласны со мной и не настаиваете на том, что художественная проза вовсе лишена «интегралов» и «ритмов». Я то­же считаю необходимым «тщательно разгораживать ритм поэта от ритма прозаика» — только и здесь не могу согласиться с проведенной Вами границей. Говоря о том, что ритм в прозе возможен, Вы счи­таете, что он может проявиться в чем угодно, но только не в сло­весно-ритмизированной ткани, не в ритмизации авторской речи.

Но почему же?

Да, в прозе нет и не может быть ритмической сегментации на стихотворные строки, но разве этим исключается существование единых, охватывающих весь прозаический текст закономерностей членения речи па сверхфразовые единства, фразы и синтагмы? Разве, скажем, не противопоставлена в нашем сознании «рубленая» проза и проза с объемными, многообразно и сложно расчлененными фразами именно как два разных типа организации и урегулированности речевого движения? А ведь урегулированность движения, особая стройность в этом движении — это и есть наиболее элементарное и первичное выявление ритма. И если в прозе действительно не может быть двойной сегментации — на строки-стихи и на предложения, если ритмические единицы прозы — это вместе с тем и единицы «обычного» синтаксического членения речи, то с тем большей при­стальностью стоит присмотреться к уникальности синтаксического строения художественной прозы и к тому особому вниманию, кото­рое уделяют синтаксису писатели-прозаики. Я думаю, что в особен­ностях синтаксического строя отчетливо выражаются единые прин­ципы ритмической организации прозаического художественного це­лого.

Да, в прозе нет и не может быть стихового приравнивания от­дельных речевых единиц друг к другу. Но разве это исключает дру­гие формы сопоставления сверхфразовых единств, фраз и синтагм и выяснения доминирующих признаков ритмико-синтаксической орга­низации, на фоне которых выделяются и содержательно взаимодей­ствуют друг с другом различные «куски» прозаического повествова­ния? Да и сами эти «куски», упоминаемые Вами в связи с прозаи­ческим ритмом. Конечно, это не стихотворные строки, регулярно повторяющиеся в пределах поэтического произведения. Но ведь ближайшее отношение к «смене кусков» и элементам композиции, назы­ваемым Вами в качестве проявителей ритма прозы, имеет выделение, сопоставление и взаимодействие друг с другом абзацев как ритмико-речевых единиц художественной прозы.

Короче говоря, по моему глубокому убеждению, о ритме худо­жественной прозы нельзя говорить как об исключительно надречевом или — тем более — внеречевом явлении.

Разве не имеет отношения к ритмике прозы Чехова, о котором Вы вспоминаете, особая организованность именно речевой ткани его произведений и, если хотите, именно ритмизация авторской речи? Ведь рассказывал же один из современников, что Чехов, заканчивая абзац или главу, особенно старательно подбирал последние слова по их звучанию, ища как бы музыкального завершения предложения. Если добавить к этому тяготение Чехова к союзно-симметричным ритмико-синтаксическим конструкциям и еще целый комплекс особенностей, которые в совокупности формируют своеобразный речевой лад, гармонически завершенные речевые построения, то можно ли от них отвернуться, говоря о ритме? Разве в речевом ладе этом не во­площается тоска по «необратимости времени», о чем пишете Вы, и образ «гармонического времени», воплощающего те необратимо те­ряемые возможности, которые никак не могут, но непременно долж­ны проявиться и осуществиться в мире?

Конечно, ритм по-разному проступает на самых различных (в принципе на всех) уровнях литературного произведения, он может быть обнаружен и в чередовании более или менее образно насыщенных отрывков текста, в повторах и контрастах тех или иных тем, мотивов, образов и ситуаций и т.п. Но я думаю, что ритм прозаической художественной речи является не только одним из полноправных «членов» этого ряда ритмов, но и необходимым материальным фун­даментом для существования всех других ритмов в прозаическом ли­тературном произведении.

Возражая против исключения речи из сферы прозаического рит­ма, я еще менее склонен «замыкать» ритм в узкоречевой области. Здесь я вполне согласен с Вами и вместе с тем спешу защитить от Вас на сей раз уже не прозу, а поэзию. Разве при анализе поэтиче­ского ритма не надо «копать глубже», а смотреть шире, охватывая зараз всю структуру произведения? Ведь и художественная функция, скажем, распределения ударных и безударных слогов в стихе может быть понята лишь при анализе «гармонии построения» строки, стро­фы, всего поэтического произведения в целом. Требование «смотреть в корень», не ограничиваясь очевидным, является равно важным и при подходе к поэзии, и при подходе к прозе, особенно если иметь в виду ту глубинную сущность и роль ритма, о которых Вы так хоро­шо сказали в своем первом письме.

 

П.Г. АНТОКОЛЬСКИЙ

На этот раз, кажется, установлены границы возможного сбли­жения наших точек зрения, но установлено также и обратное: в чем-то мы расходимся коренным образом. Это следует установить с пол­ной ясностью и твердо. Ритм, как явление жизненное и как категорию эстетическую, мы понимаем по-разному. Одно понимание исклю­чает другое. Надеюсь, Вы поймете сказанное правильно и согласи­тесь со мной. Ведь надо жить и спорить по-ленински: сначала разме­жеваться, а потом искать возможность «сносного сосуществования». Именно это и предстоит нам в дальнейшем.

Для окончательной формулировки итога предлагаю следующее (со своей стороны). Я решительно возражаю против интереса к рит­мизации прозаической речи (в художественном произведении). По-моему, такая ритмизация есть явление случайное в прозе, побочное и малоинтересное. В прозе ритм присутствует в других ее элементах, гораздо более общих и обширных: в смене кусков, в игре с времен­н ы ми расстояниями, с самим движением (повествования) во времени. И это отнюдь не связано с какой бы то ни было ритмизацией речевого потока. Он может оставаться, и чаще всего остается, сугубо аритмическим и аритмичным. Больше того! Чем он аритмичнее, тем больше прозаик-автор выполняет свою основную функцию, тем он свободнее в выборе средств выражения.

Не знаю, как Вы отнесетесь к сказанному, но убежден, что имен­но в этих пределах Вас ждут интересные открытия и находки. И еще, и еще раз — «Чуден Днепр...» здесь решительно ни при чем, равно как насквозь ритмизованная проза Андрея Белого в том же «Петер­бурге». На этом можно поставить жирную точку. Так кончается наш спор. Кончается к обоюдному признанию честности в пределах само­го спора и взаимного уважения.

 

Диалог этот позволяет, по-моему, сразу же ощутить и особую остроту проблемы ритма прозы, и ее подлинную актуальность – актуальность не только научно-теоретическую, но и жизненно-практическую, творческую в широком смысле этого слова. Она основывается прежде всего на фундаментальной роли ритма в человеческом бытии и искусстве. Если хотя бы отчасти справедлива нередко встречающаяся и по-разному выражаемая мысль о том, что «единство жизни – это лишь единство ритма», то созидаемый писателем жизнеподобный художественный мир, отражающий в себе, как макрокосм в микрокосме, действительную целостность человеческой жизни, обязательно должен обладать особым внутренним ритмом. «…Что такое ритм, - спрашивал Дж. Голсуорси, - как не таинственная гармония между частями и целым, создающая то, что называется жизнью; точное соотношение, тайну которого легче всего уловить, наблюдая, как жизнь покидает одушевленное создание, когда необходимое соотношение частей в достаточной мере нарушено. И я согласен с тем, что это ритмическое соотношение частей между собой и частей целого – иными словами, жизненность – и есть единственное свойство, неотделимое от произведения искусства». Конечно, здесь речь идет о самом общем значении ритма, но в том-то и дело, что этот глубинный смысл важен для уяснения многочисленных и самых различных ритмических частностей, а с другой стороны, анализ внутренней сути художественной прозы необходимо предполагает пристальное внимание к ее ритмической «внешности».

Между тем, сопоставляя литературоведческую теорию с современной творческой практикой, легко обнаружить одно явное несоответствие. Внутреннее противопоставление и интенсивное взаимодействие двух систем художественной речи – стиха со все более могущественной прозой – очень слабо осознается теорией стиха и поэтикой в целом. Во всяком случае, стиховедение – после вступительного более или менее элементарного «отталкивания» от амфорной и нерасчлененной прозы – прочно изолирует свой предмет анализа. И одной из самых «неизведанных» в поэтике является проблема ритма прозы, - П.Г. Антокольский не слишком преувеличивает, называя это исследовательское поле «абсолютно «девственным», что составляет резкий контраст с детально изучаемой ритмикой стиха.

«Сосредоточение» на стихе было бы, пожалуй, объяснимо в начале XIX века, когда стих осознавался еще единственной или по крайней мере наиболее адекватной формой поэтического выражения. Для взглядов того времени чрезвычайно характерен следующий риторический вопрос В.К. Кюхельбекера: «И Шатобриан, и Жан-Поль, Гофман и Марлинский ужели потеряли бы что, если бы высокие мысли, живые, глубокие определения, новые, неожиданные картины выразились в стихах мощных, поразили воображение, врезались в память с тою краткостью и силой, которых у них (что ни говори) нет, которые даются только стихом?» И далее естественный переход к стихам:

Так! Раз и навсегда: язык печали

И вдохновения – язык тех дум

Таинственных, которых полон ум, -

Мне кажется, от посторонней силы

Заемлет на мгновенье мощь и крыла,

Чтобы постичь и высказать предмет,

Для коего названья в прозе нет, -

Язык тех дум не есть язык газет.

Возникает и развивается, однако, и совсем иной взгляд: стих воспринимается с этой точки зрения лишь как одна из форм литературы – не всеобщая и даже не главная. Восторженным панегирикам стиху нередко противостоит ирония с позиций трезвой прозы. «Помилуйте, разве это не сумасшествие, - удивляется М.Е. Салтыков-Щедрин, - по целым дням ломать голову, чтобы живую, естественную человеческую речь втискивать во что бы то ни стало в размеренные, рифмованные строчки. Это все равно, что кто-нибудь вздумал бы вдруг ходить не иначе, как по разостланной веревочке, да непременно еще на каждом шагу приседая». И если В. Кюхельбекер оценивал произведения прозаиков с точки зрения их пригодности для «выражения стихом», то Л.Н. Толстой неоднократно утверждает решительно противоположное: «Если может поэт так сказать стихами, чтобы мы не заметили, что это стихи, - хорошо, а без этого лучше говорить как умеешь, вовсю».

Все это не просто случайные расхождения: в них отражаются разные творческие позиции, разные стадии литературного развития. И при всем богатстве оттенков и вариаций в оценочных суждениях отношения между стихом и художественной прозой в современном литературном мире воспринимаются, как правило, не как контраст между искусством и неискусством, но лишь как внутреннее противостояние двух типов искусства слова.

Чем же объяснить относительную невнимательность теории к строению прозаической речи? Одну из причин очень отчетливо сформулировал еще в самом начале нашего века Ф. Зелинский, заметив, что вопросам прозаического изложения не придается специального значения с тех пор, как мольеровский буржуа сделал открытие, что и он умеет «faire de la prose». Если стих своей ярко выраженной «необыкновенностью» речевого строения прямо-таки «требует» специального анализа, то проза на первый взгляд вполне «обычна», вполне укладывается в общеязыковые нормы, так что в строении и организации прозаической речи прямо не выявляется предмет специального изучения для литературоведческой науки. В частности, ритм прозы при таком подходе отождествляется с «естественным ритмом» языка, рассмотрение которого находится в ведении лингвистики.

Однако и теоретический, и исторический анализ литературного творчества заставляет усомниться в том, что художественную прозу можно рассматривать как «обычную речь», тем более что и само недифференцированное понятие «обычной речи» лишено даже минимальной научной определенности. И дело даже не в научном анализе самом по себе. Раньше него своеобразную организованность художественной прозы, ее особую ритмичность фиксирует непосредственное читательское восприятие. Об этом очень хорошо сказал еще Цицерон: «На наличие известного ритма в прозаической речи… указывает непосредственное чутье. Неправильно не признавать чего-либо существующего только потому, что мы не можем отыскать его причины. Ведь и самый стих открыт не теоретическим умствованием, а природой и естественным чутьем, а теория уже впоследствии путем измерений объяснила, что именно здесь происходит». И действительно, по своеобразному строю речи читатель не только очень часто сразу же узнает писателя, но и улавливает какой-то очень важный, никак иначе не выразимый смысл – смысл, непосредственно причастный к жизненному содержанию и художественной ценности литературного произведения.

Я думаю, очень многие найдут в своем читательском опыте нечто родственное тому восприятию «музыки прозы», о котором рассказала М.В. Нечкина: «С юных лет у меня установилась привычка, с которой я не могу, да и не хочу расставаться. Раскрывая новый номер журнала, приступая к чтению нового художественного произведения, я медленно-медленно, с благоговейным вниманием, так, как я читала бы Шекспира или Пушкина, прочитываю первые абзацы, вслушиваясь в музыку прозы. Мне надо уловить тон писателя – он скажет о том, нужно или не нужно произведение ему самому… Музыка прозы и подобна тону звучащего голоса, который сам, даже вне прямого смысла слов, выдает, правду или неправду говорит человек». Эта первичность ритма с самого начала воспринимаемого чутким читателем, ведет нас к его сопряженности с первоосновами художественного мышления, к его способности запечатлеть и непосредственно воссоздать гармонический строй и глубинные процессы движения жизни. И для очень многих читателей, далеких от каких бы то ни было филологических премудростей, непосредственно воспринимаемый ритм является своеобразным «гарантом» художественной подлинности прозы.

Переходя, однако, от непосредственного ощущения к попыткам научного истолкования ритма прозы, следует сказать, что само по себе утверждение структурной самостоятельности прозаической речи на фоне других речевых разновидностей и ее художественного значения таит в себе известную теоретическую «угрозу». Отделив художественную прозу от нехудожественной речи, мы рискуем отождествить ее со стихом, который воспринимается наукой как образец, своего рода «эталон» эстетически значимой речевой организации. Особенно это касается ритма, который так прочно объединяется со стихом, что определения «ритмически организованная речь» и «стихотворная речь» порой воспринимаются просто как синонимы. И когда в 20-е годы нашего века в связи с интенсивным развитием стиховедения были сделаны первые попытки распространить его методы и на прозу, необходимая поправка на специфику ритмических принципов именно прозаической речи первоначально заменялась принятым без всяких доказательств тезисом о совпадении законов ритмического строения стиха и прозы.

Мысль о том, что «и проза, если разделить ее по запятым, двоеточиям и точкам, даст нам ямбы, хореи и все роды стихотворства метрического», была высказана еще в  XVIII веке. Но лишь в XX веке начинается систематическое «разложение прозы на «стопомерные отрезки». Пионером в этой области, так же как и в стиховедческом анализе поэтических произведений, выступил А. Белый. «Вглядываясь пристально в чередование голосовых ударений у Гоголя, у Пушкина, у Толстого (в их прозе), мы видим, что оно сводимо к определенному метру», - уверено заявил он, а отсюда, естественно, следует, что «с точки зрения ритма и метра проза есть поэзия». Вслед за А. Белым Г. Шенгели утверждает, что «методы изучения ритменного рисунка в стихах приложимы к художественной прозе», и находит в «Стихотворениях в прозе» И. С. Тургенева сочетания ямба с трехсложными размерами. Так же поступают с тургеневской прозой и Н. Энгельгардт,  работа которого «в основу прозаических ритмов кладет определение стопосочетания и строфическое их наслоение и чередование», и Н. Бродский, обнаруживший у Тургенева «обилие хореев и других метрических ладов».

Прозаическая фраза, конечно, может быть представлена в качестве сочетания различных «стоп», и в любом тексте нетрудно отыскать их повторяющиеся сочетания, которые при усилии воображения, могут быть отнесены к тому или иному «метру» и даже связаны с «содержанием». Но чтобы все эти операции имели отношение к ритму прозы, нужно вначале доказать, что стопа явля­ется реальной ритмической единицей. Доказать это да­же на материале русского стиха — не говоря уже о прозе — невозможно. Реальной единицей речевого членения выступает отдельный стих, который сопоставляется с подобными ему (но не  тождественными) речевыми отрезками — чаще всего графически выделенными стихотворными строками. Стопа же является одной из возмож­ных условных «мер» этого ритмического процесса, специфичного для стиха, и пригодна она не для всех, а лишь для некоторых стиховых структур. Использование стол при метрическом анализе основывается на сущест­вовании специфического явления стихотворного ритма и его устойчиво повторяющейся единицы — строки.

Поэтому разложение прозы на стопы имеет смысл только в том случае, если признать несходство, а пол­ное тождество, стиховой и прозаической структуры и расчленить последнюю на закономерно повторяющиеся отрезки-стихи. Этого, однако, ни один из сторонников «стопных теорий» сделать не сможет, а значит, и все теоретическое построение оказывается необоснованным и разрушается.

Известное сближение принципов ритмической организации стиха и прозы было характерно и для концепции А. М. Пешковского, предлагавшего следующее разграничение: «Ритм тонического стиха основан на урегулировании числа безударных слогов в такте и лишь как подсобным средством пользуется урегулированием числа самих тактов в фонетических предложениях. Ритм художественной прозы, напротив, основан на урегулировании числа тактов в фонетических предложениях и, может быть, пользуется как подсобным средством частичным урегулированием числа безударных слогов в такте, но, во всяком случае, без доведения этого урегулирования до каких-либо определенных схем». Здесь противопоставляются друг другу не только стих и проза, сколько два типа стиха, так как последняя характеристика вполне относится к той метрической разновидности, которая получила в современной науке название акцентного стиха. Так обстоит дело, если иметь в виду строгую урегулированность «числа тактов». Если же говорить об элементарной тактовой организованности, то она присуща всем речевым разновидностям и ничего специфического в этом смысле художественная проза не содержит.

О недостатках «стопных» и - шире - «стиховых» теорий применительно к прозе писал еще в 20-е годы Л.И. Тимофеев. И сегодня остается актуальным следующий его вывод из рецензии на работу А.М. Пешковского: «Для того, чтобы анализировать ритм прозы, нужно прежде всего определить его специфику, нужно найти то, что как раз отличает его от ритма стиха, поскольку единица последнего, попадая в прозу, перестает быть единицей». Показав, что «ритм стиха создается чередованием строк, а не стоп», «чередованием речевых единиц, несущих на конце постоянное ударение - константу», Л.И. Тимофеев предлагал следующие итоговые характеристики: «Стих - это речевое движение, образованное при помощи констант. С этой точки зрения мы теперь легко можем установить разницу между стихом и прозой, в которой найти константу невозможно. Дело, следовательно, не в слогах и не в тактах, а в том, что в стихе есть объективно данные повторяющиеся единицы, а в прозе их нет... таким образом, в прозе нет условий, необходимых, по существу, для возникновения ритма».

Безусловно, в прозе нет и не может быть стихового членения на строки и вообще стиховых констант, не может быть таких же, как в стихе, «объективно повторяющихся единиц» и вообще не может быть стихового ритма. И если понимать ритм вообще как только и исключительно стихотворный ритм, то найти его в прозе действительно невозможно и нужно ввести для художественной прозы специальную категорию, например, как предлагал Л.И. Тимофеев, говорить об «организованности» «в смысле упорядоченности и композиционной организованности периодов, величины и способа построения интонационных целых, нарастания интонационного движения и т.д., - одним словом, в смысле композиционной урегулированности и уравновешенности синтаксических частей художественной прозы».

Однако в современной эстетической науке все более распространенным становится именно широкое понимание ритма, которое объединяло, например, многих участников недавнего симпозиума «Ритм, пространство и время в литературе и искусстве». В специальном докладе, посвященном ритму как универсальной эстетической категории, Е.В. Волкова так обобщала эти трактовки: «В искусствоведении все более очевидной становится тенденция к широкому пониманию метра и ритма, исходящему из принципов организации целостной художественной системы... Ритм выступает как упорядоченность во взаимодействии с неупорядоченностью, как норма и нарушение, как подтверждение ожидания и его опровержение, - словом, как единство в многообразии, говоря языком классической эстетики».

Такая трактовка находит подтверждение и в писательском, и в читательском опыте, и потому мы исходим именно из широкого понимания ритма художественной речи как «единства в многообразии», как организованности речевого движения, которая опирается на периодическую повторяемость отдельных элементов этого движения и охватывает закономерности членения на отдельные речевые единицы, следования этих единиц друг за другом, их взаимного сопоставления и объединения их в высшие единства. Наличие такого рода организованности в художественной прозе, по-видимому, не вызывает сомнений, и при сравнительной ясности негативной характеристики (это – не стиховой ритм ) с особой остротой встают вопросы о том, какие же у этой организованности характеристики позитивные.

Поиски ответов на эти вопросы в особенности стимулируются, как мы уже имели и ещё не раз будем иметь возможность убедиться, настойчивыми заявлениями многочисленных и самых различных писателей-прозаиков о том, насколько важным для них является ритмическое строение создаваемых произведений. Вспомним, как занимала эта проблема Г.Флобера. «Вопрос о ритме прозы, - писал Г.Мопассана, - вдохновлял его порой на пылкие речи. В поэзии, говорил он, поэт следует твердым правилам. У него есть метр, цезура, рифма и множество практических указаний – целая теория его ремесла. В прозе же необходимо глубокое чувство ритма, ритма изменчивого, у которого нет ни правил, ни определенной опоры… ведь прозаик ежеминутно меняет движение, окраску, звук фразы сообразно тому, о чём он говорит». И Флобер не исключение, о «музыкальности прозаической фразы» (А.П.Чехов), о «сжатости, выразительности и музыке в слове» (А.М.Горький) говорят очень многие писатели.

Частота и отчетливость высказываний такого рода нарастают по мере того, как в литературе XX века про­блемы внутреннего строения литературных произведе­ний особенно активно включаются в сферу авторского сознания. И почти каждый прозаик вспоминает о ритме, когда идет речь о его творческом процессе или о писа­тельском мастерстве вообще. «Я схватываю сначала, — говорил, например, Р. Роллан, — как бы общее музы­кальное впечатление творения, затем его главнейшие мотивы, а особенно ритм, при этом не только ритм от­дельных фраз, но и отрывков, томов, произведений». Очень близки этому суждения И.А. Бунина, которые приводит К. Паустовский: «Бунин говорил, что, начиная писать о чем бы то ни было, прежде всего он должен «найти звук»... «Найти звук» — это найти ритм прозы и найти основное ее звучание». А слова Бунина почти буквально совпадают с признанием А. Белого: «...звук темы, рожденный тенденцией собирания материала и рождающий первый образ, зерно внешнего сюжета, — и есть для меня момент начала оформления в узком смыс­ле; и этот звук предшествует иногда задолго работе моей над письменным столом». Так говорят совер­шенно разные писатели, и тем более убедительным яв­ляется звучащее в их словах согласие.

Ритм не самоцель и не отдельная, изолированная проблема, осознание ритма неотрывно от целостного процесса создания совершенной словесно-художест­венной структуры. «Чем руковожусь я, предпочитая одно слово другому? — рассказывает о своей работе К.А. Федин. — Во-первых, слово должно с наибольшей точностью определять мысль. Во-вторых, оно должно быть музыкально выразительно. В-третьих, должно иметь размер, требуемый ритмической конструкцией фразы. Трудность работы состоит в одновременном учете этих трех основных требований». «Зачеркивая слово, — писал он в другом месте, — я меняю строй фразы, ее музыку, ее стопу».

Новые подтверждения актуальности данной проблемы, разнообразные свидетельства эстетической значимости и творческой необходимости ритма принесла та анкета, о которой говорилось в самом начале.

«Я убежден, что ритм художественной прозы не просто существует, но органически связан с композицией в целом, с развитием характеров и — более того — играет известную роль в сфере идей», — пишет, например, отвечая на заданные вопросы, В. Каверин, и это, как видно из всех материалов анкеты, общее мнение. При этом многие авторы разделяют мнение В. Белова, написавшего, что «ритм присущ всей художественной прозе, а не только ее избранным отрывкам, где он особенно на виду».

Правда, настойчивость этих утверждений еще не означает ясности истолкования того явления, о котором идет речь. Тем более что порою в суждениях о прозе делается акцент на сплошной и непрерывной изменчивости, отсутствии какого бы то ни было единообразия в речевом движении. Такое заостренно-преувеличенное отрицание каких бы то ни было повторов в прозе было развито, например, в специальном исследовании «музы­ки речи» Л. Сабанеева: «Никаких аналогов по возмож­ности — вот завет «чистой» прозы. Появление аналога есть всегда признак разрушения прозы, перехода ее в поэтическую речь, в «стихотворение в прозе». Как от­дельные слова, так и фразы не должны быть подобны по метродинамической структуре. Самые динамические центры речи должны попадать в разных фразах на раз­личные места, чтобы ухо в этих кульминациях динамики не уловило периодизма».

Ритм при заведомом неравенстве составных элемен­тов, их разнообразии, возведенном в принцип, кажется порою метафорой или даже алогизмом contradiction in adjecto . Однако многие писательские высказывания за­ставляют взглянуть на этот «алогизм» как на содержа­тельное противоречие, ждущее своего истолкования. А если теория истолковать его пока не может, то, право же, проблема ритма прозы этим отнюдь не отменяется, а, наоборот, — вспомним еще раз вышеприведенные сло­ва Цицерона — становится особенно актуальной.

Как же подойти к конкретному анализу ритма прозы при том широком понимании ритма как организованности речевого движения, его всесторонней урегулированности, о котором говорилось выше? Хотя предмет такого анализа — прозаическая речь художественных про­изведений — вполне самостоятелен и специфичен, начать все же следует с той видимой общности, которая объединяет в глазах читателей художественную прозу с прозой вообще. Об этом писал Б.В. Томашевский в работе, которая положила начало изучению качествен­ного своеобразия ритма прозы и которая остается одним из лучших исследований в этой области и в на­стоящее время (впоследствии еще не раз придется к ней обращаться): «...совершенно бесполезно было бы при­ступать к вопросу о художественной ритмичности про­зы, не разрешив вопроса о речевом ритме, т. к. нельзя наблюдать частности на явлении, природа которого во­обще неизвестна». Вместе с тем нужно сразу же определить особую цель и направление предстоящих наблюдений. Необходимо, по-видимому, всмотреться в лежащую на речевой «поверхности» общность, с тем чтобы обнаружить более или менее заметные и, в част­ности, поддающиеся количественному учету отличия и особенности речевого строя литературно-художествен­ных произведений, а затем попытаться осмыслить их в свете той центральной проблемы художественной значи­мости и специфической содержательности ритма прозы, о которой говорилось вначале.

 

Едва ли кто-нибудь представляет себе прозу «сплошной» речью, каждому понятно, что всякое прозаическое высказывание так или иначе расчленяется на составные части. Наиболее явной единицей такого членения, всегда пунктуационно выделенной, является фраза – предложение. Другие речевые единицы либо больше фразы (различного рода сверхфразовые единства), либо меньше ее: ведь фразы бывают разной степени сложности. Они могут состоять либо из одной предикативной единицы (простое предложение типа: «Появление Дуни произ­вело обыкновенное свое действие»), либо нескольких (сложное предложение типа: «Наконец я с ними про­стился; отец пожелал мне доброго пути, а дочь проводил a до телеги»; здесь три предикативных единицы — в дальнейшем мы будем называть такие единицы фразовыми компонентами). Но и простые предложения в свою очередь могут расчленяться на более мелкие ритмико-синтаксические единства, которые Л.В. Щерба предложил называть синтагмами; например, в приве­денной выше фразе из «Станционного смотрителя» две синтагмы: «Появление Дуни | произвело обыкновенное свое действие».

По определению Л.В. Щербы, «Синтагма — это фонетическое единство, выражающее единое смысловое целое в процессе речи-мысли...». Очень важно специ­ально подчеркнуть, что выделение синтагм осуществля­ется именно «в процессе речи-мысли» и является актив­ным, по существу, творческим актом, в котором как бы сталкиваются оба участника речевого общения. «В языке нет зафиксированных синтагм, — разъяснял свое опре­деление Л.В. Щерба. — Они являются творчеством, продуктом речевой деятельности человека. Поэтому всякий текст есть до некоторой степени загадка, которая имеет разгадку, но зависит от степени понимания текста, от его истолкования».

Особенности синтагматического членения связаны с тем, что хоть в языке и нет зафиксированных синтагм, их выделение ни в коем случае не подчиняется субъективному произволу, так как с ним неразрывно связано понимание речевых сообщений. Поэтому, несмотря на отсутствие в ряде случаев однозначных пунктуационных критериев, синтагматическое строение текстов является в основном вполне определенным. И если, по замечанию В.В. Виноградова, «выделение синтагм или, вернее, членение на синтагмы всегда связано с точным и полным осмыслением целого сообщения, целого высказывания», то, с другой стороны, синтагматический строй речи является одним из важнейших материальных средств закрепления этого становящегося, развивающегося в каждой фразе смысла целого.

В ряде современных лингвистических исследований всесторонне обоснованы функции синтагмы как первич­ной семантико-синтаксической и ритмико-интонационной единицы речи, а также основные критерии и правила синтагматического членения предложений. Это дало возможность сравнить данные о слоговом объеме син­тагм, с одной стороны, в ряде произведений художест­венной прозы, а с другой — в научных и научно-публи­цистических текстах.

Такой анализ немедленно обнаруживает существенные отличия художественной прозы. При общем совпа­дении величины средней и наиболее частотной синтагм в художественных произведениях сама эта величина отличается бoльшeй ycтойчивостью (7-8 слогов), а самое главное — более 2/3 всех синтагм располагаются в пре­делах, отклоняющихся от средней и наиболее частой ве­личины не более чем на два слога. Это дает основание считать наиболее регулярно встречающимися синтагмы от 5 до 10 слогов (мы называем их регулярными ), которым можно противопоставить малые (до 5 слогов) и большие (свыше 10 слогов) синтагмы. На базе относительной устойчивости и регулярности синтагматического распределения возникает разнообразное динамическое взаимодействие малых, больших и регулярных синтагм, их повторяющихся и контрастирующих группировок и сочетаний в различных жанрово-стилистических разновидностях художественной прозы. Например, в следующей фразе из рассказа Горького: «Плеск, | шорох, | свист — | все сплелось | в один непрерывный звук, | его слушаешь, | как песню, || равномерные удары волн о камни | звучат, | точно рифмы», — преоблада­ющие в ней малые синтагмы контрастно сталкиваются сначала с двумя регулярными (7 и 5 слогов), а потом с большой, двенадцатисложной синтагмой.

Сравнительная устойчивость слогового объема синтагм позволяет поставить вопрос об их акцентно-ритмических границах, т.е. о структуре прозаических зачинов , выделяющих начало синтагм, и окончаний , отмечающих их конец, где расположено постоянное синтагматическое ударение. При этом, как показало исследование, особенно значимым ритмическим противопоставлением в зачинах и окончаниях является противопоставление ударных и безударных форм. Обратимся еще раз к т олько что приведенной горьковской фразе, две полови­ны которой (по 5 синтагм каждая) сталкиваются и про­тивостоят друг другу более всего характером зачинов и окончаний: в начальном фразовом компоненте, зани­мающем первую половину фразы («Плеск, | шорох, | свист — | все сплелось | в один непрерывный звук…»), ударных зачинов и окончаний – 4 из 5, а в других фразовых компонентах («...его слушаешь, | как песню, || равномерные удары волн о камни | зву­чат, | точно рифмы»), наоборот, лишь один ударный зачин (точно) и одно ударное окончание (звучат) на те же 5 синтагм. (Мы обозначаем основные типы зачинов и окончаний по аналогии со стиховедческой номенклатурой клаузул. Ударные зачины и окончания называем мужскими, односложные – женскими, двусложные – дактилическими, более чем двусложные – гипердактилическими. С этой точки зрения, зачины и оконча­ния в рассматриваемой фразе распределяются следую­щим образом: мм, мж, мм, мм, жм, жд, жж, дж, жм, мж; мм обозначает синтагму с мужским зачином и муж­ским окончанием.)

В распределении зачинов и окончаний отличия художественной прозы от других речевых разновидностей выступают еще более отчетливо. В ней мы прежде всего сталкиваемся с совершенно не характерным для других типов речи противопоставлением межфразовых и внутрифразовых зачинов и окончаний. Они взаимно отличаются друг от друга, и в каждом обнаруживается рас­хождение как со средними для данного произведения показателями, так и с теоретической вероятностью. Раз­личие это выявляется или в значительно более интенсив­ном выделении определенных ритмических форм, преоб­ладающих и на внутренних разделах, или даже в изме­нении не только количества, но и качества основного, чаще других встречающегося типа зачинов и окончаний по сравнению с внутрифразовыми показателями. Во всяком случае, в каждом литературно-художественном тексте выделяется преобладающий тип межфразовых зачинов и окончаний, охватывающий больше половины общего количества. Он выступает, по-видимому, в качестве своеобразной ритмической доминанты и вместе с тем составляет ту основу, на которой приобретает определенность и становится ощутимо выразительным господствующее и здесь разнообразие.

Выявившиеся отличия художественной прозы от дру­гих речевых разновидностей подтверждают целесообразность существования специального термина колон – для обозначения первичной ритмической единицы прозаических художественных текстов (термина, имеющего многовековую традицию, идущую еще от античной поэтики). Но важно подчеркнуть в связи с этим, что терминологический переход от синтагмы к колону – это для нас переход от рода к виду: если синтагма первичная ритмическая единица речи вообще, любого вида словесно-речевой деятельности, то колон – это ритмическое единство именно художественной прозы, колон – это синтагма художественной прозы. Ритмическая оформленность колонов определяется, во-первых, относительной устойчивостью, плотностью и симметричностью колебаний их слогового объема около средней и наиболее часто встречающейся величины и, во-вторых, определенной структурой зачинов и окончаний. Представляя ритмическую единицу художественной речи вообще как трехчлен, состоящий из зачина (в стихе – анакруза), основы (от первого до последнего сильного слога) и окончания (в стихе – клаузула), можно утверждать, что для художественной прозы характерна преимущественная урегулированность зачинов и – особенно – окончаний при большей емкости и вариативности основы ритмического ряда.

Кроме названных известную ритмообразующую роль могут играть также следующие акцентно-силлабические признаки: количество удалений в колонах, расположе­ние безударных интервалов и словоразделов. Их повто­ряемость и урегулированность служат прежде всего для выделения отдельных фрагментов прозаического повест­вования, тогда как средние данные по разным произве­дениям в целом не обнаруживают в этих показателях сколько-нибудь заметных отличий.

Последовательное противопоставление внутрифразовых и межфразовых зачинов и окончаний является важным материальным средством ритмического оформления следующей, высшей единицы художественной речи — фразы, которая в отличие от синтагмы, всегда пунктуационно отмечается точкой, вопросительным или восклицательным знаком. Между колоном и фразой выделяется, как уже говорилось, промежуточная ритмическая ступень – фразовый компонент, которому синтаксически соответствует предикативная единица, простое предложение в составе сложного.

Конкретный характер соотнесенности и взаимосвязи слов в колонах, колонов во фразовых компонентах и
фразовых компонентов во фразах является важной ха­рактеристикой различных форм организованности речевого движения. Можно представить себе два своеоб­разных ритмических «полюса» такого соотношения: на одном – слово равно колону, колон равен фразовому компоненту, а тот в свою очередь равен фразе (это, по-видимому, предел так называемой «рубленой прозы»; ранее рассматривавшаяся горьковская фраза приобретает в этом случае такой вид: «Плеск. Шорох. Свист. Все. Сплелось». И т.д.); на другом – фразовые компоненты расчленяются на несколько многословных колонов, а фразы в свою очередь состоят из нескольких фразовых компонентов.

Конечно, это лишь схематически выделяемые край­ние точки, а реальные отношения могут лишь сдвигаться в какую-то одну из этих сторон, и меняющаяся степень внутренней расчлененности по-разному соотносится с комплексом других ритмических определителей худо­жественной прозы. Сопоставим, например, две фразы из ритмически противостоящих друг другу первого и второ­го абзацев рассказа Л.Н. Толстого «После бала»:

— Вот вы говорите, || что че­ловек | не может сам по себе понять, || что хорошо, || что дур­но, || что все дело в среде, || что среда заедает.

Так заговорил | всеми ува­жаемый Иван Васильевич | по­сле разговора, | шедшего меж­ду ними, | о том, || что для лич­ного совершенствования | необ­ходимо прежде всего изменить условия, || среди которых жи­вут люди.

Разница в слоговом объеме, распределении ударных и безударных окончаний сочетается здесь с изменениями ритмико-синтаксического строения: в первой фразе не только больше малых колонов, ударных окончаний, лексико-синтаксических повторов и параллельных ритмико-синтаксических конструкций, но и колоны в ней гораздо более синтаксически самостоятельны, они в большинстве своем (5 из 7) одновременно и фразовые компоненты, простые предложения в составе сложного, тогда как во второй фразе простые предложения (кроме последнего) в свою очередь состоят из нескольких колонов.

Вообще объединяющее взаимодействие всех ритмических определителей художественной прозы может быть выяснено лишь с учетом синтаксической структуры , связей и взаимоотношений колонов во фразовых компонентах и фразах, а фраз в сверхфразовых конструкциях, и прежде всего в абзацах — более сложных ритмико-синтаксических единствах прозаического по­вествования. Особенно важными в системе ритмико-синтаксических связей являются противопоставления простых и сложных, союзных и бессоюзных, параллельных и непараллельных, симметричных и асимметричных синтаксических конструкций. Вообще в каждой единице прозаического ритма непременно взаимодействуют и переплетаются фонетико-ритмические (акцентные, силлабические) и ритмико-синтаксические характеристики, а разные произведения могут быть типологически противопоставлены друг другу в зависимости от характера и взаимодействия доминирующих в них акцентно-силлабических и синтаксических тенденций и признаков речевого строя.

В этом смысле принципиальный интерес представляет частая взаимосвязь союзно-симметричного строения прозаических фраз, преобладающей плавности речевого движения и доминирования безударных зачинов и окончаний. Сравним, например, два отрывка – из рассказов А.П. Чехова «Человек в футляре» и А.М. Горького «Едут»:

Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с ее избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своем покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она крот­ ка, печальна, прекрасна, и ка­ жется, что и звезды смотрят на нее ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и все благополучно.

Дует порывами мощный ве­тер из Хивы, бьется в черные горы Дагестана, отраженный, падает на холодную воду Каспия, развел у берега острую, короткую волну.

Тысячи белых холмов высоко вздулись на море, кружатся, пляшут, точно расплавленное стекло буйно кипит в огромном котле, рыбаки называют эту игру моря и ветра — толчея.

Ощутимые различия в ритмическом движении этих фраз связаны с целым комплексом ритмико-синтаксических признаков. Это, во-первых, разный характер взаимодействия и объединения колонов: бессоюзная связь, «столкновение» относительно самостоятельных колонов, присоединяемых друг к другу у Горького, и цельность плавно и последовательно развертывающегося союзного синтаксического единства у Чехова; во-вторых, отсутствие ритмико-синтаксической симметрии в строении и объединении колонов и фраз у Горького и явная сим­метричность ритмико-синтаксического построения, в данном случае трехчленного, у Чехова; наконец, в-третьих, разный характер преобладающих зачинов и окон­чаний — ударных у Горького и односложных безудар­ных (женских) у Чехова.

Чтобы почувствовать теснейшую взаимосвязь всех характеристик в комплексе ритмических определителей художественной прозы, сравним начало только что при­веденного горьковского абзаца с двумя искусственными построениями: «Дует порывами мощный ветер из Хивы. Бьется в черные горы Дагестана...» и «Дует порывами мощный ветер из Хивы и бьется в черные горы Дагестана…». В первом случае меняется не только степень внутренней расчлененности, но и усиливаются ударные — теперь уже межфразовые окончания и зачин, ка­чественно иной становится граница между ними. Во втором варианте союз не только вносит б о льшую синтак­сическую спаянность, но и переделывает зачин из ударного в безударный, ликвидируя тем самым «стык» ударений. И в том, и в другом примере характер рече­вого движения изменяется и фраза лишается тех осо­бых ритмических примет, о которых пойдет речь ниже, когда мы вновь обратимся к этому рассказу.

Таким образом, в «обычном» речевом движении художественной прозы обнаруживаются определенные закономерности в отношениях объективно повторяющихся речевых единиц – колонов, фразовых компонентов, фраз и абзацев. Если же все эти закономерности не акцентированы в откровенных повторах, а выявляются лишь в средних величинах, то это не отменяет их, а лишь отражает специфику художественной прозы как особого явления. Перед нами выступает скрытая и вместе с тем устойчивая основа, на которой бросающе­еся в глаза разнообразие оказывается вместе с тем ритмически определенным, в соответствии с общим принципом ритмических процессов, о котором писал А.В. Луначарский: «Длящееся явление должно быть разнообразно, однако разнообразие это должно быть закономерным».

Начав с расчленения всякого речевого произведе­ния на синтагмы, мы пришли ко все большему обособле­нию художественной прозы, которая по ряду признаков, поддающихся количественному учету и лингвостилистическому анализу, заметно отличается от других речевых разновидностей. Но тут же возникает существенная ме­тодологическая трудность. Эти количественные характе­ристики и лингвостилистические признаки отражают лишь ряд внешних особенностей речевого строения про­зы и поэтому не могут раскрыть внутренней сущности и значения ритма прозы как специфически художествен­ного явления. Наоборот, они в свою очередь нуждаются в объяснении в свете этой художественной специфики. С другой стороны, как хорошо сказал Б.В. Томашевский, при литературоведческом изучении ритма «числа должны переживаться как качество». Но для такого перехода «от количества к качеству» нужен соответ­ственно и методологический переход, нужен не лингвистический, а сугубо литературоведческий взгляд на ритм как на значимый элемент или слой специфического художественного целого .

В необходимости такого перехода убеждают в чис­ле прочего и материалы проведенной анкеты, в частно­сти, ответы писателей на вопрос: только ли художествен­ной прозе присущ ритм и отличается ли в этом смысле, художественная проза от научной, публицистической, де­ловой и т.д.? Мнения по этому поводу разделились. Например, Т.В. Иванова пишет: «Отвечаю на Вашу ан­кету, вызвавшую у меня немалое изумление тем, что она ставит под вопрос некоторые азбучные истины, как, на­пример, то, что без ритма нет художественной прозы, ибо именно ритм прежде всего и отличает ее от газет­ной, научной и публицистической». Менее категорично, но, в сущности, ту же мысль о ритме как свойстве толь­ко художественной прозы высказывают: В. Панова («По ритму узнаешь автора скорее, чем по образной системе или по своеобразию деталей. Именно этим узна­ванием художественная проза отличается от научной, публицистической etc »), Ю. Нагибин («Именно ритмом и отличается художественная проза от всякой другой: научной, деловой и т.д.») и некоторые другие.

Но значительное число авторов берут эту азбучную, по мнению Т.В. Ивановой, истину под сомнение и отказывают художественной прозе в монопольном праве на ритм. Вот ряд соответствующих суждений (причем, как и во многих других случаях, я намеренно привожу здесь ответы писателей очень различных — и по манере, и по масштабу, и по жанровым и стилевым привязанностям). «И научная, и публицистическая, и деловая проза в сво­их лучших образцах должна быть ритмична, ибо ритм экономит слова и передает информацию прямо в «под­сознание» читателя, попутно эмоционально «встряхи­вая» его застоявшиеся мозги» (В. Конецкий). «Ритм присущ всем видам прозы. Другое дело, что разным жанрам свойственны, возможно (и — вероятно), различ­ные ритмические системы и схемы» (Л. Успенский). «На мой взгляд, ритм — свойство языка вообще и, само со­бою, художественной прозы… Считаю ритм достоин­ством и публицистики, и других, даже самых далеких от литературы видов письменной и устной речи» (В. Бе­лов). «Что касается публицистической, научной, деловой прозы, то у хорошей публицистики с художественной прозой одни задачи, законы и правила. Научная — написанная образным литературным языком — также стремится к этому образцу... Слог, не заботящийся о силе воздействия на читателя, на мой взгляд, просто дурной слог. Он не стоит того, чтобы вдумываться, есть у него ритм или нет. Наверное, есть. Случайный, с чу­жого голоса, все фразы вразнобой: примитивный и пло­хо слаженный оркестрик... У канцелярской (деловой) прозы, напротив, ритм строгий, устоявшийся, чекан­ный... — все здесь подчинено задаче внушения, настаи­вания, разъяснения. Ритм важный, без тени колебаний, правота подразумевается сама собою, фразы длинные, дремотные, гипнотизирующие» (Л. Обухова). «Вся­кий... оригинальный по обработке слова текст имеет свой ритм: будь то статья Белинского или роман Фолк­нера, рассказ Бабеля или трактат Паскаля. Это — го­лос, а значит — и движение во времени» (Р. Райт-Кова­лева). Об особенностях ритмики некоторых научных и публицистических статей говорит и А. Приставкин, до­бавляя к этому перечню еще и письма: «В письмах чувственные, интеллектуально богатые и глубокие натуры, вовсе неумышленно, используют ритмы для лучшего самовыражения. Вспомните письма Петра Петровича Шмидта к Зинаиде Ивановне, они замечательно ритмич­ны, и как это впечатляет». Также склонны видеть ритм в различных речевых разновидностях С. Апт, Г. Богем­ский, А. Злобин, В. Кетлинская, Ю. Куранов, А. Ткаченко.

Обобщая эти суждения, можно заметить, что подоб­ная расширительная трактовка сферы проявления рит­ма базируется более всего на следующих трех предпо­сылках: 1) ритм основывается на свойствах языка вооб­ще; 2) ритм связан с индивидуальными особенностями авторской личности, которые могут так или иначе прояв­ляться в разных типах высказываний; 3) ритм всегда так или иначе воздействует на читателей и слушателей, а различные речевые разновидности по необходимости связаны с разными формами такого воздействия. Если первый из названных факторов обусловливает, так ска­зать, первичную ритмичность любого речевого процесса (М. Донской в ответе на анкету пишет: «.. .научная, публицистическая и прочие виды служебной прозы, как правило, не обладают ритмом.. . но лишь ритмичностью, присущей вообще языку»), то взаимодействие этого фак­тора с двумя другими определяет разный характер и степень этой ритмичности.

И действительно, если оставаться в сфере только ко­личественных и лингвистических характеристик, то ху­дожественная проза просто занимает одно из мест в этом общем речевом ряду, имея особый, присущий ей показатель степени ритмичности, может быть показа­тель наиболее «высокий» (Ю. Куранов, например, ска­зав, что «ритм так или иначе присущ всякому произве­дению прозаическому», далее замечает: «. . .от научной прозы и публицистической прозы художественная от­личается богатством ритма»). Но, с другой стороны, даже оставаясь в пределах количественного подхода, мы видим, что это ритмическое богатство не просто «боль­шое», но совершенно особое, т.к. в художественных тек­стах — и только в них — все другие речевые разновид­ности используются в качестве своеобразного «строи­тельного материала». Так что разные формы и степени ритмичности, характеризующие те или иные типы целых прозаических высказываний, трансформируются, ста­новясь составными частями принципиально иной худо­жественно-речевой системы. В ней, как уже говорилось, многообразно взаимодействуют и объединяются призна­ки различных видов книжной и разговорной, устной и письменной речи — и в этом главная причина той «сре­динной» (а точнее — синтезирующей) позиции, которую занимают показатели художественной прозы по отноше­нию к характеристикам научной и разговорной речи.

Но дело, конечно, не только в многосоставности, а прежде всего в принципах и характере объединения, диктуемого уже не законами языка, а законами искус­ства. Для понимания таящейся именно здесь специфики ритма художественной прозы очень интересен, на мой взгляд, ответ на анкету В. Астафьева: «Слова без звука нет. Прежде чем появиться слову, возник звук. Так и в прозе: прежде чем возникнет сюжет, оформится замы­сел, вещь должна «зазвучать», т.е. родиться в душе «звуком», оформиться в единую мелодию, а все осталь­ное потом, все остальное приложится. И горе, если во время работы обстоятельства (ох, уж эти обстоятель­ства!) уводят от работы надолго и мелодия вещи начинает умолкать в душе и рваться, и тогда вы замечаете сбои в прозе, видите, как пишущий заметался, у него появи­лась разностильность, что-то сломалось, что-то «оглох­ло» в прозе — она не «звучит»! Лучше всего удаются вещи, написанные в один дух, единым порывом, в кото­рых мелодия рвет сердце, вздымает тебя на такие высо­ты, что ты задыхаешься от счастья. Разумеется, от этой музыки лишь частица малая, может всего капля, упадет на бумагу и отзовется звуком в сердце читателя. Одна­ко и это уже большое счастье для пишущего, высоко­парно выражаясь, творца».

Специфика этой «единой мелодии» или «единого то­на» проявляется прежде всего в том, что в ней выража­ется содержательное единство художествен­ного произведения, почему «поиски ритмичности» и со­пряжены, как говорит другой писатель, «с поисками гармонии содержания и формы» (А. Калинин). И гово­рится здесь, таким образом, не об отдельных индивиду­альных особенностях изложения, но о воплощении в единстве речевого строя внутренне присущего произве­дению авторского, творческого, смыслового единства, охватывающего и пронизывающего каждую составную часть художественного целого. Именно в свете этого це­лого и необходимо рассмотреть ритм, чтобы понять его художественную специфику. Только в динамическом пе­реплетении двух исследовательских движений — от рит­ма к художественному целому и от художественного це­лого к ритму — мы можем увидеть, с одной стороны, как целостность произведения «живет», осуществляется в ритме, а с другой — как ритм функционирует в этом литературном целом. Поэтому мы и обращаемся в первой главе к теоретическому анализу специфической при­роды литературно-художественной целостности и роли ритма в ней.

И на этом введение кончается...


Источник: http://destructioen.narod.ru/Girshman_M.htm


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Похожие новости


Мое первое признание
Поздравление на последний звонок учителю литературы на
Трудовой отпуск на свадьбу
Семьи с днем работника
Песни с днем свадьбы от родителей
Стих с днём рождения для тёти светы
Конкурс кенгурёнок крошка ru


Проза ритм в прозе
Проза ритм в прозе


Замятин Евгений Иванович. О ритме в прозе
Ритм художественной прозы - Литературный форум Фантасты. RU



ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ